В то далекое лето я каждый день просыпалась с ощущением непроходящего, бесконечного восторга. От всего на свете: от жизни, которая только начиналась, от яркого солнца в небе и запаха меда с отцовой пасеки — мы в тот год жили не в крепости на севере а в священном лесу, возле Колонн — от гудения пчел в тяжелых сладких соцветиях розовой калии и щебетания птиц.
А еще от того, что у меня есть мой ифенху. На человеческом языке — вампир. Представляя его семье Отец сказал, что он нам родич из Темных и будет учиться у нас магическому мастерству. А для того, чтобы мастерство лучше постигалось, мне велели ему помогать. Вот я и помогала...
На поверку Темный оказался совсем не страшным. Вокруг него не клубилась чернота, он не ел живых младенцев и не метал громы и молнии. Вот уж скорее молнии метал папа в яростной силе своего Света, когда отчитывал ифенху. А тот оказался всего лишь угрюмым седым мужчиной с молодым лицом и волчьими желтыми глазами. Очень похож был на нас и одновременно — на людей. Тоже когти, клыки и острые подвижные уши, но человеческого в нем было больше. А еще он часто злился и я искренне не понимала, почему. Но со всей детской уверенностью считала, что достаточно его рассмешить, и он сразу подобреет, так-то.
Смешила как понимала, только он почему-то от меня сбегал после таких попыток.
А еще ифенху умел обращаться в волка. Большого, черно-серого, с большу-ущими клыками. Такое в нашей кошачьей семье может проделывать только старший брат Йиррь, но я его за свою коротенькую жизнь видела всего раз или два. Посему «собачка» приводила меня в восторг. Чуть ли не каждый день, едва папа отпускал Волка — так его и кликали у нас дома, потому что негоже лишний раз теребить настоящее имя — с очередного занятия, как тут же ему на шею, едва не сбрасывая с головы прятавший лицо от солнца капюшон плаща, прыгала рыжая бестия. То есть я.
Он возводил глаза к небу, но под тяжелым взглядом отца не смел противиться — и мы шли играть.
Девчоночьи забавы с куклами мне были не по нутру. Я тоже, как почти все химеры, была оборотнем. И настырный рысий котенок часами развлекался «охотой», неумело выпрыгивая из кустов на «добычу». «Добыча» лениво отмахивалась и старалась убежать подальше, спасая лапы, хвост и честь от рысьих молочных зубов. Если ему совсем уж надоедало, он хватал меня за шкирку и закидывал в пруд. Я вылезала, отряхивалась с обиженным мявком, перекидывалась и начинала забрасывать его вопросами:
- Волчик, а правда, что когда у нас день, у вас ночь?
- Правда. Отстань.
- А зачем ты кровь пьешь? Молоко же вкуснее!
- А зачем ты кашу на завтрака ешь?
- Потому что вкусно и мама дает. А ты почему не ешь?
- Потому что я мясо ем, отстань!
- Во-олчик, а почему трава зеленая?
- Потому что так надо.
- А почему так надо?
- О Стихии, когда ты повзрослеешь!
И я беспечно отвечала:
- Никогда! Мне так больше нравится.
Бывало, мне доставалось, и доставалось за дело. Например, когда я решила повторить любимую шалость старшего брата Рахаба и плеснула на нашего гостя водой изза угла. Там было с полведра — сколько силенок хватило утащить; в мои тридцать две зимы выглядела я как семилетний человечий ребенок. Соображения было ровно столько же. Как я перепугалась, когда, попав на лицо и руки ифенху, влага разъела их до мяса! Отец впервые накричал на меня, а мама назвала негодной глупой девчонкой. Я ходила пристыженная весь день, не смея поднять глаз от пола, а вечером, отказавшись от ужина, пошла в его комнату. Извиняться.
До нужной двери шла через силу, едва переставляя босые ноги и царапая когтями деревянный пол. Комкала в руках подол платья в цветочек. Постояла, справляясь с дрожью в коленках и желанием дать деру. Останавливало лишь то, что он прекрасно слышал мои мысли — мы все умеем пользоваться истинным слухом, это не сложнее, чем дышать. Я сглотнула, подняла перепачканную травяным соком еще днем руку и робко поскребла когтями по дереву. Сердчишко заколотилось, коленки снова предательски задрожали.
- Да входи ты, не трясись, - глухо раздалось из-за двери. Я пискнула и, потянув за блестящую медную ручку, просунула лохматую голову в щель.
Он сидел с книгой в желтом пятне света от кристалла на столе. Я вошла целиком и встала возле двери, не зная, с чего начать Уши беспорядочно дергались, а язык будто к небу прилип. Меня бросило в жар.
- Ну? - ифенху поднял глаза от страницы и уставился на меня. - Опять ты? Чего пришла?
От его голоса меня сковало морозом. Я открыла было рот, но не смогла выдавить из себя ничего кроме невнятного писка. Не от страха — я его не боялась, хотя знала, что он, как и отец, зовется в своих землях Эль-Тару — по-человечьи императором. Меня давила к полу вина за причиненную боль.
- Я... - слова упорно не шли. Он выжидающе смотрел на меня сверху вниз и молчал. И тут я разозлилась — на себя за некстати напавшее косноязычие и на него — за то, что молчит.. Ведь мог бы, как и полагается, отчитать меня какими-нибудь умными строгими словами, я бы, как полагается, устыдилась и, опустив глаза долу, пообещала, что больше так не буду и с чистой совестью удалилась к себе. А он молчит!
И я совершила немыслимое, за что отец непременно посадил бы меня под замок на неделю а дядька Дим шлепнул лапой пониже спины. Я гордо вздернула подбородок и поглядела на ифенху испепеляющим взглядом. Так мне казалось. Я княжна, а он молчит! Два шага шагнула, чуть царапнув половицы когтями босых ног. Глядела ему прямо в глаза. И с языка моего сорвались нежданно-негаданно слова, которых я сама от себя не ждала:
- Эль-Тару, я прошу простить меня за дневное происшествие. Оно было вызвано моим невежеством и неусидчивостью, а так же желанием досадить тебе, - и я поклонилась. Как полагается, в пояс.
Волк долго смотрел на меня, и лицо его выражало не больше, чем кирпич в стене. О да, так извинения не пприносят, особенно маленькие девочки княжеского рода. Так на поединок вызывают или признаются в вечной ненависти. Теперь я готова была в самом деле провалиться сквозь пол прямо на месте. А он... расхохотался!
Из глаз моих брызнули злые слезы, уши прижались к голове. Я почуяла, как запылали щеки, уже от обиды. Я к нему!.. а он!..
А он внезапно оказался рядом, и я взлетела. То есть, это он подхватил меня под мышки и поднял, не переставая смеяться. В желтых, чуть светящихся в полумраке глазах поблескивали слезы.
- Вот это я понимаю, воистину княжеская порода! Правильно, девочка, никого и ничего не надо бояться. А то на шею сядут и запрягут, не успеешь глазом моргнуть.
Я только глазами хлопала и вглядывалась в бледное лицо, ища следы давешних ожогов.
- А это, - продолжил Волк, - тебе на будущее уроком будет. Мне-то не страшно, а ты запомнишь. Учиться надо не на чужих наставлениях — только на своих собственных ошибках, чтобы в кости знание вплавлялось.
Ифенху был теплым. И совсем не излучал гнева. А вот сила была. Не так мощно, как от отца и братьев, но она исходила уверенными железными волнами. Не могу лучше описать... Родичи всегда добрые, мягкие, ласковые. А Волк — всего лишь не злой. Вот в чем разница. Я тогда не могла до конца понять ее — но скажу, что жесткая уверенность, эта твердость стального меча, на которой он летел по жизни, была всего лишь укрытием, щитом, опорой. А иначе выть бы ему на обе луны бездомным волчонком. Или и того хуже — быть убитым в первую сотню лет жизни...
- Сказку! - потребовала я, едва почуяв волчье добродушие. - расскажи?
- Я тебе не сказочник, малявка, - ворчливо отмахнулся ифенху, но кому, как не детенышу, знать, когда отказывают, а когда нет. Волк плюхнулся в кресло и усадил меня к себе на колени. - Да и сказок я не знаю. А какие знаю, те страшные.
- Давай страшную! - упрямо потребовала я.
- Сама напросилась, - ехидно и как-то слишком предвкушающе улыбнулся он. У меня аж мурашки поползли по спине и я невольно сьежилась.
- В одном далеком царстве жил, как это у людей называется, король. Призрак!
…С тех пор на сказки я напрашивалась часто. Волк сочинял их на ходу, одна другой чуднее, подвывал мастерски, так что волосы сами собой вставали дыбом. А бояться было вкусно — отчего бы не побояться всласть, зная, что ничего не случится, потому что случиться попросту не может?
Шалости я, разумеется, не оставила. Чего стоила только одна история с порталом, когда я, соскучившись сидеть дома, удрала следом за дядей Яносом, который зачем-то приходил к отцу, в работающую Арку а после забралась в горы. Да так забралась, что взрослые потом только диву давались — как смогла. На тот уступчик можно было только взлететь.
Волк и взлетел. Я так удивилась, что даже стучать зубами от холода забыла. Он висел в воздухе, ругал меня на чем свет стоит, удерживаясь только от того, что неприлично произносить при детях, а за спиной у него гулко хлопали самые настоящие крылья! Светло-серые, с еле заметным стальным блеском на жестких перьях.
- Ты, девчонка негодная, дура малолетняя! - шипел ифенху, сгребя меня в охапку и плавно спускаясь вниз, к отцу с матерью. - А если бы свалилась и шею себе свернула?! Куренок безмозглый!
Я молчала, уткнувшись носом ему в грудь. Замерзла.
Теерь-то я понимаю, почему родители в тот день ругались только для виду — как и все дети я была чутка на истинность эмоций и немедленно сообразила, что строго меня не накажут. С моей помощью отец пытался пробудить в безжалостном и жестоком хищнике хотя бы крупицу... У человеков это называется «человечность». А как это назвать у нас, не-людей, способных проявлять «истинно человеческие» качества иногда куда чаще сих самоуверенных двуногих?

Сон слетел как всегда, легким мотыльком вспорхнув с лица. Солнечный луч защекотал веки, заполз а нос, и я чихнула, открыла глаза и села. Новый день означал новые дела и приключения!
Я мячиком скатилась с кровати, кое-как пытаясь расчесать когтями спутанные рыжие космы волос и одновременно надеть платье. За окном раздался шум — лязг металла, скрип кожи, ржание лошадей, веселые мужские голоса. Я тотчас высунула в раскрытое окно любопытный нос, посмотреть, кто это там приехал.
- Братик! Рейю!
Я люблю старшего брата. Самого старшего, самого сильного и серьезного в нашей семье. Несмотря на то, что он иногда бывает слишком мрачен и холоден. Чуть ли не самые первые воспоминания в жизни кроме отца и матери рядом — это его золотые глаза и большие крепкие руки, его громадные черные крылья с теплыми бархатными перепонками. Первые двадцать лет своей жизни я вместе с родителями провела в Дрейгаур Лар, его крепости в сердце хребта Горная Корона. Надо ли говорить, что его приезд был для меня самым лучшим подарком и большущим праздником?
Я вылетела из комнаты шальным ветром, едва успев небрежно застелить постель. Босые ноги резво шлепали по золотым от солнца половицам, радость хлестала через край визгом. Но едва я собралась съехать по лестничным перилам на первый этаж, как меня остановил окрик:
- Илленн!
Ой. Мама.
Она на мое несчастье как раз шла по коридору со стопкой полотенец. И как я ее не учуяла? Она, конечно, самая лучшая мама на свете, но за уши ловить умеет преотлично.
Моя мама — человек. Но, несмотря на это, все наши Кланы почитают ее, как богиню. И есть за что. Она великая волшебница и жрица, Хранительница Жизни. Самая важная опора отца. Колонны дали ей бессмертие в обмен на служение, и она будет с ним до самого конца, который наступит тогда, когда он сам захочет... Простите, не к месту.
- Илленн, - строго глядела на меня мама. - А причесаться? А позавтракать? А зубы почистить? Рей от тебя никуда не денется.
Я немедленно изобразила «бездомного котенка». Брови домиком, уши книзу, глаза честные-пречестные.
- Ну ма-ам! Я только встречу, вот только разик поцелую и вернусь, честное слово! Мам, ну он же ненадолго...
- Ну хорошо, - смилостивилась она. - Иди. Но смотри мне!
Меня как ветром сдуло.
Я скатилась с высокого крыльца прямо в солнце, прямо под ноги коням, прямо в смех высоких, сильных, пахнущих дорожным потом и пылью мужчин. Черный всадник на белой лошади — мой брат, и я лечу ему навстречу, раскинув руки, и он спрыгивает с седла, чтобы поймать меня в объятия, распахивает крылья...
Когда родная задорная улыбка успела превратиться в оскал мертвеца? Когда погасло солнце? Почему мне протягивает руки скелет в роскошном княжеском одеянии? Испугавшись, я завизжала так, что у самой заложило уши. Хотела остановиться, развернуться,. Убежать... Но будто увязла в сером липком мареве, а взгляд жутких белесо горящих глаз на лице того, что еще секунду назад было моим братом, властно притягивал. Звал. И я не могла остановиться, с ужасом понимая, что если он до меня дотронется и не дай Стихии, поцелует... Мне не жить.
Зыбкую серь с гулким треском разорвал взмах оперенных крыльев. Горячие руки схватили меня в охапку, оттаскивая прочь, и только тут я поняла насколько вокруг холодно. Я ничего не видела, кроме немыслимых мертвых глаз. Отчаянно сопротивлялась то притяжению твари, то рукам своего спасителя. И откуда столько силушки взялось у дитяти? Меня накрыли жесткие, пахнущие горечью и металлом перья. Все вокруг взбурлило от Силы, тварь яростно зашипела. Ифенху не остался в долгу, оскалился в ответ, и я всем телом ощутила его рык. Они боролись незримо, не двигаясь с места. Я могла только прижиматься крепче к широкой груди, дрожать и чуять те самые железные волны, что не давали твари взять меня прямо здесь и сейчас. Но вокруг все равно сжималось удушливое серое кольцо.
А потом ударил жар. И Свет. Пылающий белый метеор пролетел к нам откуда-то сзади, разрывая ледяной туман в клочья. Отец. Его бешеное рычание было в разы страшнее.
- Ваэрден! Бери ее и вон отсюда! Живо!
Дальше я плохо помню. Мы неслись куда-то сквозь лес, мне было страшно, но я не смела даже пикнуть.